проблема культуры

• Текст: Проблема: Какого человека можно назвать
  Проблема: Какого человека можно назвать по-настоящему культурным?  
  
  На днях пришла ко мне молодая студентка, незнакомая, бойкая, с какой-то незатейливой  
  просьбой. Исполнив ее просьбу, я со своей стороны попросил ее сделать мне милость и  
  прочитать вслух из какой-нибудь книги хоть пять или десять страничек, чтобы я мог  
  полчаса отдохнуть.  
  Она согласилась охотно. Я дал ей первое, что попало мне под руку, — повесть Гоголя  
  «Невский проспект», закрыл глаза и с удовольствием приготовился слушать.  
  Таков мой любимый отдых.  
  Первые страницы этой упоительной повести прямо-таки невозможно читать без восторга:  
  такое в ней разнообразие живых интонаций и такая чудесная смесь убийственной иронии,  
  сарказма и лирики. Ко всему этому девушка оказалась слепа и глуха. Читала Гоголя, как
  расписание поездов, — безучастно, монотонно и тускло. Перед нею была великолепная,  
  узорчатая, многоцветная ткань, сверкающая яркими радугами, но для нее эта ткань была  
  серая.
  Конечно, при чтении она сделала немало ошибок. Вместо блАга прочитала благА, вместо  
  меркантильный — мекрантильный и сбилась, как семилетняя школьница, когда дошла до  
  слова фантасмагория, явно не известного ей.  
  Но что такое безграмотность буквенная по сравнению с душевной безграмотностью! Не  
  почувствовать дивного юмора! Не откликнуться душой на красоту! Девушка показалась  
  мне монстром, и я вспомнил, что именно так — тупо, без единой улыбки — читал того же  
  Гоголя один пациент Харьковской психиатрической клиники.  
  Чтобы проверить свое впечатление, я взял с полки другую книгу и попросил девушку  
  прочитать хоть страницу «Былого и дум». Здесь она спасовала совсем, словно Герцен был  
  иностранный писатель, изъяснявшийся на неведомом ей языке. Все его словесные  
  фейерверки оказались впустую; она даже не заметила их.
  Девушка окончила школу и благополучно училась в педагогическом вузе. Никто не  
  научил ее восхищаться искусством — радоваться Гоголю, Лермонтову, сделать своими  
  вечными спутниками Пушкина, Баратынского, Тютчева, и я пожалел ее, как жалеют  
  калеку.
  Ведь человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой,  
  живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется  
  душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. При первом же знакомстве  
  с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян — убожество их психики, их  
  «тупосердие» (по выражению Герцена). Невозможно стать истинно культурным  
  человеком, не пережив эстетического восхищения искусством. У того, кто не пережил  
  этих возвышенных чувств, и лицо другое, и самый звук его голоса другой. Подлинно  
  культурного человека я всегда узнаю по эластичности и богатству его интонаций. А  
  человек с нищенски-бедной психической жизнью бубнит однообразно и нудно, как та  
  девушка, что читала мне «Невский проспект».
  Но всегда ли школа обогащает литературой, поэзией, искусством духовную,  
  эмоциональную жизнь своих юных питомцев? Я знаю десятки школьников, для которых  
  литература — самый скучный, ненавистный предмет. Главное качество, которое  
  усваивают дети на уроках словесности, — скрытность, лицемерие, неискренность.
  Школьников насильно принуждают любить тех писателей, к которым они равнодушны,  
  приучают их лукавить и фальшивить, скрывать свои настоящие мнения об авторах,  
  навязанных им школьной программой, и заявлять о своем пылком преклонении перед  
  теми из них, кто внушает им зевотную скуку.
  Я уже не говорю о том, что вульгарно-социологический метод, давно отвергнутый нашей  
  наукой, все еще свирепствует в школе, и это отнимает у педагогов возможность внушить  
  школярам эмоциональное, живое отношение к искусству.